заглянув в поток,
не увидал себя и, безутешный,

в цветок не превратился; на цветок
печально глядя, я вздохну порою
от жалости, хоть неуступчив рок.

И голос тот не властен надо мною,
губительный для брата моего
(он сам, безумец, этому виною).

И как отрадой было для него
погоню учинять лесной дичине,
не упустив из тварей никого –

вот так и я, но по другой причине,
не оставляю лука, стрел, сетей,
работу задавая им доныне.

Изобретаю множество затей,
лесных богов тревожу поневоле
средь заповедных круч и пропастей;

и – чем он пренебрег в земной юдоли –
любовь и жажда нравиться другим
мне по сердцу и нравятся тем боле.

И будет всяк лелеем и любим,
кто красотой моей в душе пленится
и сердце мной наполнит, – и таким

то самое сторицей подарится,
что любящему слаще всех услад,
когда огнем влеченье разгорится.

И многих удостоятся наград,
кто служит мне достойно и умело,
как послужили те, кого стократ

за верный труд я наградить сумела
и радостных им уделила прав,
сподобив высочайшего удела.

Отцову страсть за образец избрав,
от матери я приняла в именье
изящный облик и приятный нрав.

Мое искусство и мое уменье
мне дали имя Лия; мир вокруг –
красы моей достойное владенье.

И тот огонь – мой сладостный недуг, –
каким пылать не устает Кифера,
и шумных празднеств нескончаем круг,

мной заведенных в честь твою, Венера.


V

Оправившись от испуга и снова заслышав ангельский голос, Амето робко приблизился к нимфам, обхватил ладонями суковатый посох, оперся на него косматым подбородком и в забытьи, точно грезя, устремил взор на певшую нимфу; давно уже смолк последний звук ее песни, когда он наконец очнулся, видом походя на того, кто, разбуженный посреди глубокого сна, озирается сонными очами, едва постигая, где он и что с ним; увидев его таким, подруги Лии насилу сдержали веселый смех, уже подступивший к глазам и готовый вырваться наружу. С трудом, опершись на крепкий посох, он устоял на ногах, однако не упал, а когда вовсе вернулся к яви, не говоря ни слова, уселся подле нимф на траву; отсюда, любуясь прелестной нимфой, резвящейся с подругами на пестром лугу, он видел, как лицо ее озаряется тем светом, каким сияет Аврора, когда Феб являет новое утро, как золотистые волосы, окруженные пышным венком из желуденосного дуба, прихотливо вьются по белоснежным плечам, и, неотрывно созерцая ее, все в ней находил достойным хвалы, а с тем вместе и грацию, и голос, и слова, и напев услышанной песни; и не без основания полагал в душе счастливцем того, кому дано обладать прелестью юной нимфы; пребывая в таких раздумьях, он и себя самого оглядел, как бы колеблясь, стоит или нет попытать с ней удачи; поначалу, сочтя себя во всем достойным, он возликовал, потом, осмотрев себя более придирчивым взглядом, упал духом, проклиная и грубую свою наружность, и некстати обуявший его восторг; но от этой мысли снова склонился к первой, а от нее опять ко второй, поочередно то кляня себя в душе, то восхваляя. А между тем, покуда одна мысль поборала другую, в нем возгоралось влечение к той, кого он ни разу прежде не видел; и чем больше он мнил, что желанию его не суждено достигнуть чаемой цели, тем сильней распалялся.
Новичок в подобных делах, не разумеющий, откуда исходит и кем подстрекаема подобная страсть, лицезреньем нимфы он пролагал путь неведомой дотоле любви и, ощущая, что в глазах ее черпает утоление своего желанья, оттого все больше и больше притягивался к ним взором, в надежде, может быть, созерцанием их облегчить муку, но лишь сильнее томился, все больше воспламеняясь; и сам не зная как, глазами впивая неизведанный огонь, весь им запылал. Как пламя, метнувшись, лизнет поверхность жирных предметов и, облизав, бежит прочь, чтобы тотчас вернуться снова, так Амето, возжегшись от созерцанья, только потупит глаза, как пламя кинется прочь, но стоит ему снова взглянуть, как оно ринется назад свирепее, чем поначалу. Прежде юноше не случалось остерегаться, как бы неугасимая любовь не полонила навечно жаркую душу. Вот отчего, перевернув в уме каждое слово услышанной песни и все их наконец постигнув, он одного не уразумел, кого же все-таки называли Амуром; про себя он так о том рассуждал:
«О небожители! Деля с сатирами кров, я немало наслышан от них о вашем могуществе, и каждый из богов хоть отчасти мне ведом; не пойму только, что это за Амура она воспела, и отчего ей так радостно, что он ее настиг; я его не видел, какими путями он ходит, не знаю; вас и Амура самого ради благости его молю, позвольте