отчего они казались еще округлее, завершались тонкими, изящными, удлиненными пальцами. «Как жаль, – думал Амето, – что другими, а не им подарены украшающие их дорогие кольца». Из расположенных ниже частей стройного тела взгляду Амето открывалась лишь маленькая ступня; но, видев красавицу стоящей и имея в уме всю ее стать, Амето воображал, сколько еще прелестей скрывают дорогие одежды. Едва оторвавшись от нее взглядом, Амето вперился в другую, не менее прекрасную, и, оглядывая ее, старался не упустить никакую мелочь в точности, как и раньше. Волосы ее, убранные в красивую косу и уложенные с изящным искусством, отливали золотом не так, как у первой, но лишь немногим меньше, сияя под венком из зеленого мирта. Трудно решить, какая из них более достойна хвалы, но увенчанное миртовым венком широкое и просторное чело, белизной равное снегу, казалось ему всех краше. Две тонкие брови, разделенные должным промежутком, будучи сложены, составили бы ровный круг, и против них белыми могли бы назваться угли; под ними блистали глаза, светом едва не ослепив Амето, меж ними отнюдь не вздернутый нос опускался прямо как раз настолько, чтобы не назваться орлиным; щеки, сестры зари, из самой глубины души Амето исторгали хвалу, и еще более – любезные уста, прелестными губами замыкающие ровный жемчужный ряд. Красивейший подбородок препроводил взгляд Амето к стройной, пленительной в движениях шее; белоснежной колонной покоится она на соразмерных плечах, покрытых нарядной одеждой так, что остается на виду часть груди, надолго притянувшая к себе взоры Амето. Изящнейшая ложбина, где скреплены концы драгоценной накидки меж равных возвышенностей, ведет, как тотчас догадался Амето, в жилище богов, куда много раз устремлялись его дерзкие взоры.
Оглядывая наряды, он примечал, куда бы проникла проворная рука, дай ей волю, и восхвалял приподнятые части, чью округлость и заостренность не скрывали прилегающие ткани. Руки ее – должной величины и белоснежные кисти с продолговатыми пальцами оттеняла пурпурная накидка, широко ниспадающая на колени сидящей нимфы. Станом стройная под свободно лежащими одеждами, опоясанная широкой перевязью из каймы, и пышная, где это уместно, она, как и первая, безмерно восхитила Амето, чье зрение устремлено было к нимфам не меньше, чем слух к речам Лии.
X
Повествование закончилось, когда до слуха тех, кто ему внимал, донеслись звуки свирели и сладостный голос; обернувшись, среди приятных кустов все увидели сидящего пастуха, спустившегося с ближних пастбищ со своим стадом. Разомлевшее от жары стадо улеглось на зеленой лужайке и жевало под звуки свирели, на которой, сидя в прохладной тени, наигрывал юноша, время от времени сопровождая мелодию изящным стихом. Едва присутствовавшие его увидели, как согласно отправились туда, где он находился, и уговорили его, умолкшего при их появленье, пропеть песню снова. И кто бы на его месте устоял перед подобной просьбой – ни холодный персидский мрамор, ни идейские дубы, ни ливийские змеи, ни холодные моря Геллеспонта; итак, вняв уговорам нимф, Теогапен приложил уста к скважинам тростника и запел под извлекаемые из него звуки:
XI
Родит благоволение богини,
на празднестве которой мы поем,
проникнувшись величием святыни,
все, что имеем мы и чем живем;
но если благостыня отвратится,
мы станем тщетны в рвении своем.
И коль не воспоет моя цевница
всего благоволения, тогда
пускай в мой стих войдет его частица.
Оно пленяет душу без труда
и добрым чувством полнит сердце наше
и грубость изгоняет без следа;
и сердце, уподобясь дивной чаше
и переполнясь вечной красотой,
наш голос глубже делает и краше
и не прельщает праздной суетой,
и тотчас ты, для ближнего полезный,
его на твердый выведешь устой.
И, одарен способностью чудесной,
ты будешь терпелив и не гневлив,
в делах спокойный и в речах любезный.
И, ангельскую кротость получив,
ты станешь милосердием богаче,
со всяким мягок, милостив, учтив.
И щедрым прослывешь ты наипаче,
и, не смущаясь, у других возьмешь,
и дашь с лихвой во всяческой отдаче.
На помощь ты, не мешкая, придешь
тому, кто беззащитен или беден,
и высшею отрадой то почтешь.
И, в милосердье щедр и беззаветен,
излишками ничуть не дорожась,
тому даешь, кому твой дар не вреден;
а посему даруешь, не скупясь,
не понуждаем просьбой никакою,
и ширится молва, тебе дивясь.
Ты ж, одаряя щедрою рукою,
собой являешь праведный пример
и борешься с порочностью мирскою.
И луч богини, мчась из горних сфер,
соблазны оборит
